Четверг, 16.08.2018, 15:54Приветствую Вас Гость | RSS
ФИ и МО
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
  • Страница 1 из 1
  • 1
Форум » КНИГИ, ПРЕЗЕНТАЦИИ И СТАТЬИ В ПОМОЩЬ СТУДЕНТАМ » ИСТОРИЯ РУСИ И РОССИИ » В.М.Соловьев "Актуальные вопросы изучения народных движений" ((Полемические заметки о крестьянских войнах в России))
В.М.Соловьев "Актуальные вопросы изучения народных движений"
vasekledokДата: Вторник, 27.10.2009, 08:56 | Сообщение # 1
Генералиссимус
Группа: Всемогущий АДМИН
Сообщений: 211
Репутация: 1
Статус: Offline
Скачать статью одним файлом можно ТУТ

История крестьянских войн в России многим представляется сегодня одной из набивших оскомину, «заезженных» тем. И действительно, на протяжении семи десятилетий советские историки постоянно обращались к ней, о чем свидетельствует и существующая весьма обширная литература '. Итоги теоретической разработки проблемы крестьянских войн в России подведены в монографии авторского коллектива во главе с И. И. Смирновым и в сборнике статей под редакцией академика Л. В. Черепнина '. Достижения советской исторической науки в изучении крестьянских движений бесспорны: проанализированы причины и предпосылки крестьянских войн, раскрыты их особенности, показан ход событий в различных районах страны, освещено общественное сознание повстанцев, уточнены хронология и география крестьянских войн, уделено внимание внешнеполитическому аспекту восстаний, углублены представления об устройстве управления в захваченных повстанцами областях, рассмотрены общие вопросы крестьянских войн, исследована природа самозванчества, даны социально-психологические портреты и выявлены процессы формирования личностей повстанческих вождей ^ Все эти исследования, безусловно, являются серьезным вкладом в изучение проблемы и составляют золотой фонд советской историографии крестьянских войн. Однако в силу того, что народные движения от восстания древлян в 945 г. до небезызвестных картофельных бунтов рассматривались по вполне понятным причинам неизменно и исключительно как проявление классовой борьбы, их изучение во многом шло как бы по замкнутому кругу. Если советская тематика долгое время находилась в силовом поле пресловутого «Краткого курса истории ВК.П (б)», то более отдаленные эпохи, в том числе феодальная, подлежали изучению строго в том ограниченном довольно-таки жесткой схемой и установочными формулировками пространстве, которое очерчивал печально знаменитый учебник по истории СССР для исторических факультетов (1-е издание вышло в 1939 г.), утвержденный и одобренный самыми высокими инстанциями. Даже при весьма беглой, поверхностной инвентаризации историографии крестьянских войн станет заметно, что, несмотря на сравнительно большую', хронологическую амплитуду, трактовка событий и оценочная часть ранней i (20—30-е гг.) и «доперестроечной» (70-е—1-я половина 80-х гг.) советской; историографии проблемы в ряде позиций почти адекватны и незыблемы, как i будто историко-материалистическое понимание, лежащее в основе нашего научного познания, не допускает эвристических подходов, множественности вариантов в освещении тех или иных фактов и явлений. Примечательна и характерная для советской историографии народных движений прошлого циклимность: два последних десятилетия на повестке дня снова стояли те же вопросы, 1 которые горячо обсуждались, скажем, в 30-е гг. К примеру, острая полемика, развернувшаяся в нашей литературе по вопросам о том, являлись ли крестьян-1 Соловьев Владимир Михайлович, кандидат исторических наук, доцент кафедры страноведенкя1 Института русского языка им. А. С. Пушкинские войны протестом против феодального строя как такового или же они были направлены только против крепостничества как его наиболее жестокой и грубой формы, задерживали они или, напротив, форсировали рост крепостичества, вели к глубинным преобразованиям существующего общественного уклада или не посягали на его устои, не затрагивали саму корневую систему, способствовали ли созданию предпосылок буржуазного строя, и др., очень напоминает по своему предмету жаркие споры между советскими учеными 60—70-летней давности. Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить контр¬взгляды М. Я. Феноменова и С. Г. Томсинского или обратиться к материалам посвященного крестьянским войнам совещания советских историков 1934 г." Современная дискуссия далеко не завершена, а участники ее вовсе не стремятся к консенсусу. Каждая сторона продолжает отстаивать свое мнение как единственно правильное. Так, Н. И. Павленко и еще ряд историков настаи¬вают на том, что крестьянские войны приходятся на период, когда основным содержанием исторического процесса «являлось поступательное развитие фео¬дального способа производства, а не элементов капитализма», с чем решитель¬но до конца жизни спорил В. В. Мавродин, не соглашаются А. А. Преобра¬женский, Е. И. Индова и другие авторы °'. Интересно взглянуть на этот затяжной спор с позиций сегодняшних выска¬зываний о том, что элементы феодальной формации после отмены крепост¬ного права просуществовали не только до Октября 1917 г., но и сохраняются доныне. Меняются ветры истории — меняется и освещение тех или иных событий. Не исключение в этом плане и крестьянские войны. Уход от привычной схемы в их изучении наметился не теперь. Но лишь сегодня появилась возможность в полной мере реализовать не заданное, а вытекающее из самой жизни ви¬дение событий. Цель настоящих заметок — развеять обманчивое впечатление, что в исто¬риографии крестьянских войн все основное уже сделано, точки на i расставлены, а сама эта тема в свете дня сегодняшнего безнадежно устарела и канула в Лету, Автор придерживается как раз другого мнения: в прошлое медленно, неохотно, болезненно, остро сопротивляясь, но все-таки уходит старый, ском¬прометировавший себя догматический подход к изучению крупнейших антикре¬постнических движений в России. Сама же их история была и остается жгуче интересной и необычайно актуальной. К тому же тема эта далеко не исчерпана, что автор и пытается показать ниже и в чем видит свою конкретную задачу. Наше время — время пересмотра легенд, отказа от сложившихся стерео¬типов и клише в пользу новых или хорошо забытых старых знаний. Истори¬ческая правда глубоко отлична от нотариально заверенной действительности. Поиск ее сложен, порой мучителен, но крайне важен и нужен, если мы хотим заново переосмыслить, восстановить, постичь многое из нашей тысячелетней истории и если не на словах, а на деле не намерены больше мириться с убого-наивным и примитивно-категорическим освещением прошлого, которое столь долго искусственно культивировалось в нашей многострадальной науке. Плюрализм мнений предполагает и полярность, несовпадение взглядов на роль и место в нашем прошлом крестьянских войн, дискуссию по поводу того, что в них заслуживает знака плюс, а что — минус. И, очевидно, этот спор будет столь же длительным и острым, как и полемика между сторон¬никами и противниками принципа распределительной справедливости. Мы уже давно не называем народные восстания двух- и трехвековой дав¬ности ни бунтами, ни мятежами, ни разинщиной, ни пугачевщиной. Марксист¬ская историография с легкой руки Ф. Энгельса ввела термин «крестьянская война», и он прочно утвердился в советской науке, вытеснив прижившееся было определение «крестьянская революция». Однако, если еще лет десять-пятнадцать назад под это понятие подводилось по меньшей мере три взрыва народного гнева в России (движения Болотникова, Разина и Пугачева), а иногда (с Булавинским выступлением) и четыре, причем с разными хронологическими вариациями, то сейчас в «ранге» крестьянской войны остаются, пожалуй (да и то не бесспорно), только восстания Разина и Пугачева. Что касается так называемой Первой крестьянской войны (она же Крестьян¬ская война под предводительством И. И. Болотникова и Крестьянская война начала XVII в.), то, как убедительно доказывает Р. Г. Скрынников, ее нельзя считать таковой, хотя в историографии уже приобрело характер аксиомы совершенно противоположное

представление. Р. Г. Скрынникову удалось устано¬вить, что историки пришли к заключению о Первой крестьянской войне в России на основе двух ложных посылок. Первая сводится к тому, что «в войске Болот¬никова возобладали антикрепостнические элементы, подвергшие дворян мас¬совым репрессиям уже во время движения к Москве». «Вторая ... заключается в том, что во время осады Москвы Болотников четко сформулировал программу уничтожения крепостничества в России». Проведенный Р. Г. Скрынниковым критический анализ источников не подтверждает ни одну из этих гипотез, на основании чего он и делает вывод о том, что движение Болотникова не было крестьянской войной ^ Основательную аргументацию в подтверждение того, что нельзя считать крестьянской войной восстание К. Булавина, выдвинул Н. И. Павленко. На его взгляд, это было прежде всего казачье выступление, локализованное преиму¬щественно на территории Дона, где не было помещичьего землевладения. Главная цель движения — восстановление сословных привилегий казаков. Не случайно, отмечает историк, в «прелестных» письмах и прочих документах булавинцев нет призывов к ликвидации помещиков и феодального земле¬владения. Н. И. Павленко приходит к выводу, что участники Булавинского восстания боролись «не за крестьянские, а за казачьи права. На игнори¬ровании этого обстоятельства и покоится утверждение о преобладающей роли крестьян в восстании на Дону под предводительством Булавина. В действи¬тельности, оно по своей направленности было казачьим по преимуществу. Крестьяне, если и участвовали в восстании, то в масштабах, которые не при-: дали ему значения крестьянской войны» ". Сегодня высказываются сомнения и по поводу того, можно ли считать крестьянскими войнами.Разинское и Пугачевское восстание. Правда, этот во¬прос, хотя и поставлен, не подкреплен пока конкретными доказательствами со ссылками на факты и источники. Однако и те предварительные сообра¬жения и доводы, которые стали отправными и позволили оспорить квалифи-, кацию крупнейших вспышек народного протеста XVII—XVIII вв. как крестьян¬ских войн, безусловно, заслуживают внимания. В этой связи несомненный^ интерес представляет тезис А. Н. Сахарова, сводящийся к тому, что восстаний Разина было социальным движением, в котором богатые крестьяне боролись за право предпринимательской деятельности в рамках региона *. Поскольку^ историк не раскрыл и не пояснил свои слова, остается лишь догадываться^ что он имеет в виду и кого подразумевает под наиболее активно проявившей себя в 1670—1671 гг. частью крестьянства. Если речь идет о зажиточных му^ жиках сел Лысково, Мурашкино и им подобных, долгое время с выгодо^Д занимавшихся торговлей и различными промыслами, но вынужденных в конц^ концов свернуть их, столкнувшись с противодействием крепостнических поряд1 ков,— это одно. Если же А. Н. Сахаров возвращается к популярной в 30-е гг.1 мысли М. М. Цвибака, что крестьянами в период их восстаний двигало желание уничтожить феодальную собственность на землю и установить свободнущ парцеллярную собственность ",— это уже другое. Как бы то ни было, точка зрения А. Н. Сахарова нуждается в уточнении и на данном этапе не исключает традиционного для нашей историографии взгля¬да на восстание Разина как на крестьянскую войну. Ведь и широкий размах движения, и охват им обширных районов феодального землевладения с огром¬ной массой подневольного крестьянского населения, и красноречивое содержа¬ние «прелестных» писем восставших, и сам характер их действий, направленных против феодального землевладения как в лице помещиков и вотчинников, так и самого государства, и ожесточенность столкновений повстанческого воинства с вооруженными силами правительства во многом убеждают в справедливости устоявшегося в советской исторической науке подхода к событиям 1670—1671 гг. Спектр новых взглядов на российские восстания XVII—XVIII вв. будет не¬полным, если


 
vasekledokДата: Вторник, 27.10.2009, 08:56 | Сообщение # 2
Генералиссимус
Группа: Всемогущий АДМИН
Сообщений: 211
Репутация: 1
Статус: Offline
не обозначить и еще одну, несомненно заслуживающую внимания позицию. Речь идет об утверждении публициста М. М. Сокольского о том, что так называемые крестьянские войны (включая выступления Разина и Пу¬гачева) — никакие не социальные бунты, а освободительные или даже на¬ционально-освободительные движения русских окраин, казачества против Москвы, «удавившей в мертвящих объятиях» всю Россию. Согласно М. М. Со¬кольскому, миф о крестьянских войнах был создан из «разинщины» и «пу¬гачевщины» (терминология автора) не столько учеными, сколько партийными идеологами, и понадобился он в первую очередь для того, чтобы поддержать другой, более важный миф — о централизации как вековой мечте и воплощен¬ной воле русского народа. Однако в своем мифоведческом эссе (опять-таки авторское определение) М. М. Сокольский предпочитает не замечать то, что идет вразрез с его оригинальной концепцией. Так, например, он рассматривает «разинскую смуту» как казацко-городское движение, в котором крестьяне — всего-навсего сбоку припека, и решительно отрицает подтвержденную мно¬гочисленными и разнообразными источниками преобладающую роль крестьян в восстании. Похоже трактует автор и «пугачевщину» и вообще придержи¬вается мнения, что каждое «из этих движений можно по праву назвать главой или эпизодом в эпосе многовековой борьбы русского народа против сил все-подавляющей централизации...»'". Но, хотя изучение выступлений народных масс в феодальной России отме¬чено обращением к новым вопросам, стремлением к нетрадиционным подходам, преодолением шаблонов и понятийных анахронизмов, общие и частные выводы и положения, касающиеся крестьянских войн, по-прежнему ждут своего тео¬ретического закрепления и развития, тем более, что речь идет об одной из тех проблем, которые далеко выходят за чисто историографические рамки и пред¬ставляют первостепенный интерес в политическом и методологическом плане. В русле того грандиозного переосмысления истории, которое происходит в нашей стране сейчас, крестьянские войны тоже приобретают новую окраску и предстают перед нами в совершенно другом свете, нежели еще недавно. Кстати, они вовсе не столь далеко отстоят от наших бурных дней, как это кажется на первый взгляд. И вполне понятно желание соотнести их с другими перелом¬ными эпохами и альтернативными ситуациями, выверить настоящее по минув¬шему, найти в прошлом корни тех проблем, которые нас волнуют и тревожат теперь. Ныне, когда идея насильственного ниспровержения одного строя другим, экспроприации экспроприаторов не признается раз и навсегда установленной истиной, когда авторитет оружия и революционного насилия не провозгла¬шается выше всякой нравственности, христианских заповедей и устоев граждан¬ского общества, роль и место крестьянских войн должны быть рассмотрены сквозь призму этого нового политического мышления. С другой стороны, имея в виду XVII—XVIII вв., вряд ли исторично ставить под сомнение само право крестьян на силовой протест, когда другие (мирные) возможности изменить свою участь к лучшему (побеги, подача челобитных, массовый уход в расколь¬ничьи скиты и т. п.) себя исчерпали. 133 По-видимому, нет оснований отказываться от самого термина «крестьян¬ская война», хотя лексически в определенном контексте вполне допустима и равнозначна замена его на сочетание «крестьянское восстание». Но сущест¬венный нюанс заключается в том, что эти слова не синомимы, и, если вместо «крестьянская война под предводительством Пугачева» можно сказать «вос¬стание Пугачева», то, к примеру, Балашовское движение назвать крестьянской войной никак нельзя — это будет явной ошибкой. Так что же такое крестьянские войны? Л. В. Черепнин полагал, что это «высшая форма выступлений народных масс, поднявшихся на борьбу против крепостнической системы. Выступления эти распространяются на значительную территорию, вовлекают в движение все недовольные социальные слои деревни и в меньшей мере города (холопов, посадских людей, работных людей, каза¬ков и т.д.). В антикрепостническое движение русского крестьянства вливаются другие народы, угнетаемые феодалами и царизмом» ". Думается, в таком значении этот термин сохранится в нашем научном словаре и в дальнейшем, но сама формулировка, по-видимому, нуждается се¬годня в известном уточнении, ибо здесь неизбежно встает вопрос о толковании крестьянских войн как высшего проявления классовой борьбы феодального пе¬риода. Не заужен ли такой подход? Правильно ли ограничивать столь сложное и пестрое явление сугубо классовыми рамками? Вероятно, нет. Ведь сама при¬рода крестьянских войн гораздо шире, чем это принято считать. Они — порож¬дение, конечно, не только классового антагонизма, а сгусток различных со¬циальных, имущественных, национальных, религиозных противоречий и конф¬ликтов, просто борений и кипений человеческих страстей, которые могли прояв¬ляться внутри одного и того же класса, сословия или даже мелкой сословной группы. Разве не однобоко видеть в крестьянских войнах только ответ народа на усиление крепостнического гнета со стороны земле- и душевладельцев и фео¬дального зажима со стороны государства и не замечать, что и Разинское, и Пугачевское восстания — это еще и реакция масс на грозный социальный кри¬зис общества? Ведь накануне и того, и другого выступлений произошло зна¬чительное упрочение государственно-бюрократической системы и ее разветвлен¬ных структур. Власти довели страну до крайней степени истощения, причем глубокий внутренний недуг поразил российское общество и сверху, и снизу. Ухудшение положения тяглых сословий (прежде всего крестьян) на одном по¬люсе сопровождалось процессами дестабилизации и разлада на другом, в среде ^ самого класса феодалов. Достаточно вспомнить, что даже в годы царство-1 вания Екатерины II, которое современники называли золотым веком дворян- i ства, последнее все еще не консолидировалось и было весьма далеко от един-1 ства ^. 1 В этой связи совершенно очевидна настоятельная необходимость вновь j вернуться к застарелому, начатому еще на заре советской историографии спору 1 о сущности крестьянских войн, их роли, месте и исторических последствиях.^ Но продолжить этот спор нужно в иной, чем раньше, плоскости, на более j конструктивной и творческой основе и в тесной увязке с проблемами период дизации нашего общественного развития, формационного подхода, с дискуссие^ о «пятичленке» и т.д. 1 Нельзя не признать, что историки России заняли пока в основном выжи-1 дательную позицию в развернувшейся полемике востоковедов о типологизации1 средневековых общественных систем ^. Между тем в интересах дальнейшей^ продвижения отечественной историографии важно определить свое отношение к выдвинутым положениям и гипотезам. Это повлечет за собой ряд кардит нальных изменений в трактовке целого комплекса проблем, в том числе и в пот1 нимании вопросов истории крестьянских войн. В последнее время при изучении народных движений в России XVII-XVII вв. наметилась тенденция делать упор не на то, вела ли борьба крестья к подрыву феодально-крепостнического строя и смене формаций, как это был^ принято в советской историографии предшествующих лет, а на то, какие сдвиги происходили в результате восстаний на протяжении всего длительного периода эволюции феодализма '^ Прав П. Г. Рындзюнский, считая, что массовые крестьянские выступления той поры не могли выйти за внутриформационные пределы, и еще более прав, подчеркивая значимость возможных перемен в строе старой формации. Некоторые же авторы придерживаются противоположной точки зрения, по-прежнему видя в Разинском, Булавинском, Пугачевском выступлениях именно антифеодальную борьбу ^. Есть и более сдержанные, нейтральные суждения. Так, В. Г. Хорос утверждает, что крестьянские войны, хотя и носили антифеодальный характер, но «потенциально не вели к форма-ционному сдвигу» и «напоминали скорее многочисленные крестьянские вос¬стания китайского средневековья, которые даже в случае успеха сажали на трон «крестьянских царей», не меняя существующих докапиталистических структур» ^. Подобные нетрадиционные мнения, пожалуй, вполне можно расценивать как попытку вызволить нашу историю из прокрустова ложа крайне упрощенного, сложившегося при сталинизме подхода к проблеме формационной харак¬теристики сословно-классовых обществ. Возобладание этой вульгарно-социо¬логической схемы, превращение ее в результате многократных повторений в стереотип мышления, в некую аксиому, с одной стороны, привело к иска¬жению марксовой теории общественных формаций, а с другой — к фетиши¬зации последней, к подгонке к ней, игнорируя диалектику всего многообразия исторического процесса, к манипулированию соответствующими цитатами вместо творческого подхода к наследию классиков марксизма. В таких усло¬виях, естественно, не получало должного осмысления и раскрытия своеобра¬зие феодализма в России. В первую очередь исследовались категории и объекты экономического порядка, тогда как воздействие политико-правовой надстройки на базис существующих производственных отношений рассматривалось по минимуму. Между тем для позднего феодализма в России свойственны заметная са¬мостоятельность развития надстройки и ее активное обратное влияние на ба¬зисные отношения, придание им известного своеобразия и даже в какой-то мере выстраивание их по своему образу и подобию. Разобраться в формационной специфике российского общества XVII—XVIII вв., как, впрочем, и других ве¬ков, будет далеко не просто, поскольку речь идет не о совершенствовании ме¬тодики источниковедения и культуры научной работы, а о повороте в самом историческом познании и сознании. Разумеется, параллельно изменится и уточнится понимание многих проблем, и прежде всего проблемы классовой борьбы. Это не значит, что историки-марксисты откажутся от главных принци¬пов подхода к проблеме, перестанут видеть в крестьянских выступлениях, в какой бы форме они ни протекали, проявление классового антагонизма между крестьянами и феодалами, закономерный результат экономического и социаль¬но-политического развития феодального общества. Речь идет о том, что будет преодолен узкий, односторонний, а то и просто грубо искаженный взгляд на историю только через призму классовой борьбы, когда из поля ярения иссле¬дователя выпадают другие общественные движения, сцепления и связи, ко¬торые диалектически взаимодействуют, тесно и постоянно соотносятся как между собой, так и с той же борьбой классов. Таковы первые результаты начавшегося высвобождения советской истори¬ческой науки из идеологических оков и, думается, это не просто дань конъюнк¬туре. Что же касается целого ряда весьма точных и рациональных оценок, выска¬занных по поводу народных движений виднейшими историками России до¬октябрьской эпохи, то они в двадцатые и последующие годы, как правило, были с негодованием отметены, вытравлены, объявлены научно ограниченными, отражающими классовый испуг перед восставшими массами. Куда более вос- приимчива оказалась марксистская историография ко взглядам народников и других предшественников социал-демократии. И в результате вместо трезвой трактовки ряда так называемых дворянско-буржуазных авторов, пусть и сильно сгущавших краски, но хорошо знавших истоки и границы народной нравствен¬ности, стали возобладать воззрения, затуманенные романтическими иллю¬зиями и народническим умилением. Много лет мы пребывали в мире политических иллюзий и социальных ми¬фов. Один из таких мифов — миф о главном действующем лице истории — народе. Причем народ представлялся этакой усредненно героической массой; в которой сначала проглядывали чуть ли не апостольские лики Болотникова, Разина, Булавина, Пугачева, а позднее — более «сознательных» и револю¬ционно мыслящих борцов за народное счастье от дворян-одиночек до проле¬тарских вождей. И вдруг вместо привычного нам парадного портрета народа мы обна¬руживаем совсем иное, поразительно точное и правдивое изображение. И откры¬ваем, что народ наш мог быть велик в своих лучших порывах, способен на огромные жертвы и подвиги, но мог быть и темной, страшной, ослепленной ненавистью толпой, склонной к жестокости и насилию, поддающейся самым низким соблазнам и лозунгам и не внемлющей голосу

 
vasekledokДата: Вторник, 27.10.2009, 08:57 | Сообщение # 3
Генералиссимус
Группа: Всемогущий АДМИН
Сообщений: 211
Репутация: 1
Статус: Offline
разума. Отсюда и зна¬менитое пушкинское: «Не приведи Бог увидеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный». Романтизировать народные движения прошлого, увы, не приходится. Идеалы гуманизма чужды той эпохе. На силу тогда отвечали силой, на жесто¬кость — еще большей жестокостью. И тут неминуемо встает вопрос о жертвах крестьянских войн. Эта их сторона в советской историографии, пожалуй, че¬ресчур приглушена. Подчеркивается, как правило, беспощадность карателей по отношению к восставшим, но террор и насилия последних нашли отражение в основном лишь в дореволюционной литературе. Оттенены те факты, когда повстанцы проявляют снисходительность к своим классовым врагам, избегают напрасных кровопролитий, но обойдены молчанием многочисленные случаи, когда они, напротив, устраивают неоправданные массовые казни и безудерж¬ные расправы. Еще один утвердившийся в науке стереотип — это статичные, почти неиз¬менные отношения между социально полярными лагерями. В действительности же они заметно выступали за рамки закостеневших схем и были гибки, под¬вижны, неоднозначны, как сложна и противоречива морфология любого исторического события. Тут нельзя не признать, что диалектика крестьянских войн изучена пока недостаточно. Внутренние противоречия, присущие этим войнам, изменчивость состава движущих сил, столкновение разрушительного и созидательного начал, возможность перехода противоположностей друг в друга и т. д. иссле¬дованы лишь частично и в общих чертах. Бессмысленно уходить от этих вопро¬сов, искусственно спрямляя траектории крестьянских войн, которые почему-то есть тенденция показывать как нечто правильное, стабильное, непрерывное, хотя для них характерны крайняя неравномерность, спады и подъемы, отливы и приливы, кризисы и крутые повороты... Противодействуя крепостничеству, крестьянские войны в то же время были тесно переплетены со всеми сферами тогдашней социальной реальности, их развитие было обусловлено не только потребностями и побуждениями масс, свободолюбивыми традициями народной жизни, но и феодальными институ¬тами, политической и юридической надстройкой и соответствующими ей фор¬мами общественного сознания. Отсюда и проистекает парадоксальное на пер¬вый взгляд явление: будучи направленными против крепостничества, крестьян¬ские войны, а точнее, их руководители и участники не могли не воспроизво¬дить определенные стереотипы господствующего строя, заложенные в их сознании. Вспомним, сколь часто восставшие, стремясь придать вес и закон- ность своим требованиям и действиям, широко прибегали к светским и цер¬ковным атрибутам, символам, титулам, чинам, именам враждебного им боярско-дворянского мира. За примерами далеко ходить не надо. Это и инсцени¬ровка Разина со стругами царевича Алексея Алексеевича и патриарха Ни¬кона, это и самозванчество Пугачева и копирование его армией существую¬щих государственных органов. Названные и другие подобные явления, вне всякого сомнения, дань феодально-крепостнической системе и традиции, на¬рушение которых, пренебрежение ими было для народных предводителей небезопасно, так как вызвало бы недоверие к ним, посеяло бы сомнения в их способности противопоставить царю и его окружению равнозначные структу¬ры власти. Что же в таком случае несли крестьянские войны на своих знаменах? Каков был бы их конечный результат? При сакраментальном пристрастии нашей историографии к изъявительному и повелительному наклонениям и при упорном (до недавнего времени) избе¬гании сослагательного варианты успешного исхода крестьянских войн в Рос¬сии не моделировались. Точно так же, как чрезмерный упор на детерминизм в освещении событий мало-помалу перерастал в их предрешенность и не остав¬лял места для борьбы альтернатив. Не от того ли мысль о неизбежном пора¬жении крестьянских движений в России стала чем-то вроде исторической аксиомы? Но ведь крестьянские войны побеждали! Тому есть примеры из зарубеж¬ной истории. Так, в Норвегии, в результате восстания биркбейнеров («ла¬потников») 1184 г. король Магнус был убит, а руководителе восставших Свер-рир занял его место на троне. Неоднократно одерживали верх народные дви¬жения в Китае: в 1368 г. сын крестьянина Чжу Юаньчжан повел свои отряды на Пекин, взял его и, объявив себя императором, основал новую династию. В 1644 г., во время крестьянской войны, Пекин был снова взят восставшими. А в середине XIX в. победоносное восстание тайпинов увенчалось даже созда¬нием «Небесного государства благоденствия» с центром в Нанкине. В Афгани¬стане всего 70 лет назад крупное восстание во главе с Бачаи Сакао («Сыном водоноса») завершилось провозглашением последнего падишахом под именем Хабибуллы. В одних случаях воцарение бывших повстанческих предводи¬телей приносило перемены к лучшему в положении крестьянства, в других, наоборот, приводило к его ухудшению. Тут многое зависело от социальных мотивов движений и степени воплощения в жизнь первоначально объявленных намерений и обещаний. К тому же далеко не всегда оказавшиеся наверху предводители восставших могли и хотели действовать в интересах низов (вспомним хотя бы возглавленное Б. Хмельницким мощное выступление украинских крестьян, закончившееся победой, но мало что изменившее в их социальном положении). Конечно крестьянские войны в России при многих общих чертах и точках совпадения с их аналогами на Западе вряд ли правомерно сопоставлять с последними. Феномен крестьянских войн в России состоял в их колоссальном размахе, в охвате огромной территории. Движения, подобные разинскому и пу¬гачевскому, пожалуй, даже трудно представить в тесных рамках какой-либо европейской страны. Недаром выступления Разина и Пугачева произвели столь сильное впечатление на современников-иностранцев и буквально ошеломили западный мир. Ничего подобного грозным российским мятежам в Европе не было. И по географическим масштабам, и по накалу борьбы, и по силам, вовлеченным в водоворот событий, и по состоянию умов восставших крестьян¬ские войны в России и на Западе — в известном смысле несоизмеримые вели¬чины. Они разнятся примерно так же, как английское «liberty» и французское «liberte» (свобода) отличаются от русского «воля». Менее рискованно сравнивать российские крестьянские войны с многочис¬ленными крестьянскими восстаниями китайского средневековья. На сходство между теми и другими уже обращалось внимание в нашей науке ". Правда, в Китае повстанцы добивались успеха и сажали на трон «крестьянских царей». В России же подобного не случалось, но сам по себе допуск того, что это могло произойти и крестьянские войны могли одержать победу, все же заслуживает внимания, ибо альтернатива захвата власти, к примеру, разинцами или пу-гачевцами, думается, может рассматриваться как достаточно основательная гипотеза. Ведь если бы основные войска С. Т. Разина и Е. И. Пугачева, не сворачивая и не мешкая, пошли через земледельческие районы с крестьянским населением на Москву, они вполне могли бы победить. Но Разин потерял много времени на рейд к Астрахани и на осаду Симбирска, а Пугачев — под Орен¬бургом и Казанью. Не всегда путь следования восставших диктовался суровой необходимостью. Были моменты, когда направление движения во многом за¬висело от свободного выбора круга и воли повстанческих предводителей. Итак, что бы было, одержи Разин или Пугачев победу? Вылилось бы это в грандиозное «показаченье» в масштабах всей страны? Ограничились бы пре¬образования отменой крепостничества или пошли дальше? Могло ли произойти так, что в случае победного исхода крестьянских войн начались бы резня и погромы, в результате которых класс феодалов был бы физически уничтожен? Всякие прогнозы тут, конечно, относительны, хотя, как уже отмечалось, известные шансы на успех у восставших были. Следовательно, моделирование возможных ситуаций не совсем лишено смысла. Но, разумеется, нелепо было бы ожидать от крестьянских бунтов броска из царства серых изб и крепост¬нических устоев в мир просвещенной демократической свободы и цивилизо¬ванных отношений. Надежды на это В. Белинского, Н. Добролюбова и иных русских социалистов, считавших, что со всенародным бунтом придет желанный час и воцарится всеобщее счастье,— заблуждение и утопия. Крестьянские войны как в истории России, так и во всемирной истории не есть нечто типичное и обыденное. Это — события экстраординарные, чрез¬вычайные, из ряда вон выходящие. Поэтому попытки подводить под крестьян¬ские войны какие-то строго определенные цели, наполнять их не свойственными им социальными идеалами, что до последнего времени имеет место в совет¬ской исторической науке, влекут за собой смещение логических акцентов. Коль скоро крестьянские войны — это крайняя, запредельная форма народного протеста, могучий, но стихийный порыв доведенных до последней черты отчая¬ния масс, стало быть, несколько странно предполагать, что уже изначально восставшие ставили перед собой какие-то конечные задачи, руководствовались каким-то конкретным планом и выдвигали нечто вроде программы борьбы. Ведь крестьянские войны — это не организованные и заранее подготовленные тайным обществом или политической партией выступления! А в нашей науке они зачастую подаются именно так. Например, в работах В. И. Лебедева, В. В. Мавродина, Е. И. Индовой, А. А. Преображенского, присутствует устой¬чивая тенденция употреблять оценки, выработанные при изучении крестьян¬ского движения XIX—XX вв., применительно к массовым восстаниям XVII— XVIII вв., оперировать при анализе «прелестных» писем и повстанческих мани¬фестов понятиями «программные требования», «идеология» и т. д. Вряд ли это верно, и вполне оправданные и обоснованные возражения на сей счет уже были высказаны И. Д. Ковальченко, А. М. Сахаровым, П. Г. Рындзюн-ским, М. А. Рахматуллиным, М. Т. Белявским, Л. В. Миловым и другими авторами ^. Соотношение объективного и субъективного моментов в крестьянских дви¬жениях, стихийного и сознательного начал, идейная сторона восстаний — вот вопросы, по которым, обращаясь к крестьянским войнам, наиболее часто и ожесточенно ломали копья наши ученые. Безусловно, «идеологические установки» российских бунтарей от Болотни¬кова до Пугачева, как это сегодня становится все яснее, зачастую вытекали не из их, а из нашей эпохи. Так называемые программы составлялись не тогда, a 200—300 лет спустя. В патриархальный, опутанный ветхозаветными, столе¬тиями складывавшимися житейскими и религиозными представлениями строй мыслей крестьян, в устойчивые духовные принципы их бытия привноси¬лась бодрая общественно-преобразующая струя агитпропа. Крестьянские войны трактовались как гражданские войны периода феодализма, однако по основным признакам (функция свержения существующего строя, например) мало чем отличались от гражданских войн периода революций. И эта исходящая из заданных идеологических постулатов интерпретация событий с выпячиванием из прошлого лишь традиции протеста, бунта и борьбы против пагубных обще¬ственных порядков как нельзя лучше вписывалась в общую схему непрерывной классовой борьбы, которая, согласно официальной доктрине, и была главной сутью всемирной истории. Уже давно рядом исследователей (Б. Ф. Поршнев, П. Г. Рындзюнский, М. А. Рахматуллин, Н. И. Павленко, Б. Г. Литвак, Л. В. Милов, 3. К. Янель) в качестве важнейшего направления историографии народных движений выдвигается задача изучения социальной психологии поднявшихся на борьбу масс, генезиса и природы той организованности, которая противостояла в пе¬риод крестьянских войн стихии разбойничества, разгула, разнонаправленности интересов, личных воль, решений ^. Определенный задел здесь уже есть. Так, 3. К. Янель в своей обстоятельной статье решительно отходит от широко распространенного в советской исторической литературе метафизического понятия стихийность, рассматривая это сложное и противоречивое явление под диалектическим углом зрения. Она избегает останавливаться только на внешней стороне стихийности, равно как и ассоциировать, а тем более отождествлять ее с социальным хаосом. Больше того, автор отмечает «в первую очередь такое качество стихийности, как способность к структуре-образованию, известную не только по природным, но и по социально-эконо¬мическим процессам» . В то же время те зачатки повстанческой власти,

 
vasekledokДата: Вторник, 27.10.2009, 08:58 | Сообщение # 4
Генералиссимус
Группа: Всемогущий АДМИН
Сообщений: 211
Репутация: 1
Статус: Offline
сведения о которых донесли до нас источники, думается, не представляли собой радикальные новации. Вероятно, они частью вытекали из стабилизирующих основ древнерусской жизни, частью были заимствованы из тогдашней надстройки, а частью за¬висели от конкретных настроений, чаяний и помыслов повстанцев. Ведь как руководители движений, так и их рядовые участники не могли не задаваться вопросами о том, во имя чего они поднялись на борьбу, каков должен быть порядок вещей там, где покончено с воеводами и приказными, помещиками и мирскими богатеями. Но внятно ответить на эти вопросы они не могли. Не могли они и осознанно сформулировать свои цели, ибо более полагались на здравый смысл, житейский опыт, практическую сметку, традиции народной жизни, религиозные представления и даже на знаменитое русское «авось», чем на какие-то определенные индивидуально или коллективно выношенные предварительные замыслы, т. е. восставшие во многом действовали как ти¬пичные прагматики. Их так называемые лозунги, о цельности, последователь¬ности, классовой направленности и социальной утопичности которых сказано очень мйого, прежде всего ярко свидетельствуют как раз о другом: о том, что составители «прелестных» писем, грамот и прочих воззваний к народу действовали на уровне обыденного сознания. Так, Е. И. Пугачев в своих мани¬фестах обещал тем, кто за ним пойдет, хорошо знакомые и конкретные вещи: реку «с вершин и до устья», землю и травы, хлеб и деньги, свинец и порох, лес и борти, крест и бороду (т. е. старую веру), вечное казачество и т. п. Вообще же для крестьянских войн характерно скорее отсутствие четких, определенных целей и установок борьбы, чем их наличие. Решались мелкие сиюминутные задачи (причем не всегда тактически оправданные), а не сущностные и глубинные стратегические. Целевые установки, выдви¬гавшиеся восставшими на повестку дня, были крайне противоречивы, причем сегодня они могли быть одни, а завтра уже другие. Грань между «за» и «про¬тив» в народной борьбе была очень подвижна, а образы врагов и друзей постоянно обновлялись и видоизменялись (к примеру, князь Львов и митропо¬лит Иосиф в период разинского движения). В крестьянских войнах находили мощный выход скованные путами крепо¬стничества могучие силы народа, его скапливающаяся десятилетиями социаль¬ная энергия, мятущаяся и рвущаяся наружу из тисков феодальных ограни¬чений широкая народная душа. Крестьянская война — это вихрь, сонм круп¬ных и мелких вооруженных выступлений, стычек, схваток, это бурное поло¬водье народного гнева, разлившееся по громадной территории и втянув¬шее в свои потоки и водовороты массы людей. Это непрерывные перепады в развитии событий, калейдоскопическое чередование успехов и неудач, побед и поражений. Между тем в нашей историографии при изображении крестьянских войн присутствуют известная заданность хода борьбы,, неоправданная тенденция придать ей упорядоченность, централизующее начало. Элементы организован¬ности и дисциплины, отчасти присущие основному повстанческому войску, а главным образом его казачьему ядру, многие историки распространяют на движение в целом и т.д. Но ведь какими бы на первый взгляд согласован¬ными, слаженными, скоординированными ни были действия восставших, как бы ни пытались их предводители военизировать и сбить в единый могучий поток огромную человеческую массу, какие бы энергичные меры ни принима¬лись, чтобы защищать и контролировать территорию повстанческой вольницы, поддерживать там порядок, черты слепого мятежа и сумбура, сколь бы мы их ни приглаживали, все равно выпукло и зримо прорывались в крестьянских войнах. И стихийность движений была не только в том, что они вспыхивали сами по себе, но и в том, что малочисленные и подчиненные своим руководи¬телям отряды превращались в колоссальные людские лавины и становились практически неуправляемыми. При этом упускается из виду, что в период позднего феодализма очень распространенная форма протеста крестьян — социальный разбой, который и ранее был вполне обычным явлением. В Рос¬сии, как и в Западной Европе, в этот период действия разбойничьих отрядов особенно часто приобретают социально направленный характер — против крупных феодалов, монастырей, государственных должностных лиц, богатых купцов и в защиту бедных и обездоленных ^. С другой стороны, разбойничали не одни казаки и пауперизированные слои населения, бежавшие в леса от голода и насилий. Грабежом занимались и дети боярские, и многочисленная боярская дворня, и помещики со своими крестьянами. Так что струя разбойни¬чества в водовороте народной борьбы появилась не только снизу, но и сверху. Критический взгляд на крестьянские войны предполагает отказ от их без¬думной апологии, от иконизации или превращения в профессиональных рево¬люционеров народных вождей, от сокрытия оборотной стороны движений со всеми их уродливыми явлениями, от многих уже стертых, но все еще не вы¬шедших из употребления клише и мифологических метафор, которыми, питая слабость к пустой фразе, мы по инерции все еще потчуем друг друга. Показанные под таким углом, эти восстания предстанут перед нами как некий сложный сплав двух противоположных начал — «нутряной» тяги к спра¬ведливости и бытийной тьмы бессознательного. Да, крестьянские войны — это походы за волей, но они же в грубой, при¬митивной и агрессивной форме повсеместно внедряли свойственные казачьему укладу распределительные отношения, смысл которых — насильственное изъятие и дележ поровну имущества, денег и ценностей. Репрессии не являются чем-то исключительным или аномальным на этом пути: уничтожить собствен¬ность и установить всеобщее равенство можно только посредством насилия. Являя собой яркий пример концентрации и брожения уравнительного начала, торжества социальной энтропии, крестьянские движения служат весомым j подтверждением того, что стихийные желания масс в силу самой челове¬ческой природы далеко не всегда отвечают лучшим, нравственным идеалам и что уравнительное перераспределение не приносит никакой пользы неиму¬щим и малоимущим, а лишь развращает их, толкая к паразитированию и самоуправному присвоению не принадлежащей им частной собственности, причем не только богатых, но и средних и даже вовсе не состоятельных слоев населения. В то же время неоспоримо, что крестьянские войны несли на своих зна¬менах избавление от гнета, деспотизма, произвола, привлекая тем самым массы обездоленных людей. И потому оставили по себе в народе грозную, но добрую память. Разворот событий в период крестьянских войн в значительной мере был обусловлен движущими силами восставших. Состав участников движений изучен советскими историками довольно основательно. Однако исследователи обычно делали упор на социальную и национальную пестроту повстанческих рядов, не вдаваясь в характеристику отдельных слоев и категорий крестьянства или городского населения и слишком однообразно подходя к движению в разных регионах, словно все везде протекало одинаково, независимо от географических, этнических и других местных особенностей. Сегодня было бы неверно в теоретическом плане и опасно в практическом абсолютизировать дружбу народов в XVII—XVIII вв., закрывать глаза на имевшие тогда место проблемы и противоречия в сфере национальных отно¬шений. Тем не менее пока лишь немногие авторы подобно В. Д. Назарову и М. А. Рахматуллину отказались от традиционного сглаживания углов в этом плане и признали, что включение в общую борьбу многочисленных народов России далеко не всегда происходило гладко и безболезненно ^. В нашей историографии до недавнего времени недостаточно внимания уделялось изучению ментальностей, внутреннего мира поднявшихся на борьбу людей — их психологии и настроений, склада ума и традиционной линии поведения. Нередко упускалось из виду, что готовность к «бунту» у одного и того же человека уживалась с привычкой подчинения; стремление послужить «хоро¬шему» царю сталкивалось с не менее сильным желанием сохранить верность царствующему самодержцу. Не случайно повстанческие предводители считали необходимым приводить всех, вставших на их сторону, к присяге: крестоце-лование в пользу нового государя как бы освобождало от обязательств по отношению к старому. И, конечно, коль скоро мы сейчас открыто говорим, что историческое сознание людей той эпохи было религиозным, и исторически просто не могло быть иначе ", значит больше не представляется возможным рассматривать народные движения вне сферы религии. Причем особого, пристального внима¬ния в этой связи требуют различные ереси, не говоря уже о расколе. Изучение крестьянских войн без религиозной подоплеки серьезно нарушало полноту картины, обедняло палитру народных умонастроений, искажало социальную психологию масс, не позволяло понять подлинную природу многих важных явлений. У староверов, например, как это убедительно показано В. С. Румян¬цевой, были широко распространены суждения об антихристовой сущности самодержавной власти, практика отказа молиться за царя, призывы к воору¬женной борьбе с ним и его слугами ^. Не потому ли наряду с широко извест¬ным в крестьянской среде наивным монархизмом мы нередко наблюдаем нечто совершенно противоположное? Так, характерно отношение к царской особе казачества, которое, как известно, мягко говоря, не отличалось пиететом к венценосцам. И, вероятно, не случайно. Ведь и на Дону, и на Яике (Урале), и на Волге преобладала старообрядческая вера! Другой важный момент, который следует иметь в виду, ведя речь о мен¬талитете восставших, это наличие среди них случайного элемента, который присоединился к движению, усматривая в нем широкую возможность без¬наказанно «вволю погулять», поживиться и похарчиться. Это могли быть бродяги, босяки, шаромыжники, разбойники с большой дороги, освобожден¬ные и бежавшие тюремные сидельцы, в прошлом промышлявшие воровством, и т. д. И, конечно, присутствие этой сомнительной прослойки не могло не ока¬зывать пагубное влияние на и без того неустойчивую повстанческую массу, действовавшую вне основных отрядов. Наконец, неверно наделять, как это сплошь и рядом практикуется в работах наших историков, всех участников крестьянских войн бойцовскими качествами, изображать разных по своему складу и характеру людей как однородную, усредненно героическую общность. Ведь среди них были не только муже¬ственные и бесстрашные, но и робкие и нерешительные, сомневающиеся и придерживающиеся нехитрого житейского правила «как все — так и я». Ведь немало из них до того, как вспыхнул всенародный мятеж, покорно тя¬нули свою лямку и, если бы не экстремальные обстоятельства, продолжали бы это делать. В. И. Ленин отмечал, что раб, «сознающий свое рабское по¬ложение и борющийся против него, есть революционер. Раб, не сознающий своего рабства и прозябающий в молчаливой, бессознательной и бессловесной рабской жизни, есть просто раб. Раб, у которого слюнки текут, когда он са¬модовольно описывает прелести рабской жизни и восторгается добрым и хо¬рошим господином, есть холоп, хам» ^. С теми или иными вариациями в кре¬постнической России, конечно, были все три, выделенные В. И. Лениным, типа личностей «рабов», которые проходят через всю историю классового человечества. К сожалению, этот вопрос пока не стал предметом специального рассмотрения в советской исторической науке. Проблема, разобраться и определиться в которой историкам еще пред¬стоит,— это нравственный аспект народных движений. Если мы сегодня признаем приоритет общечеловеческих ценностей, то с теми же критериями вполне логично подходить и к давнему и недавнему прошлому, к фактам, событиям и людям нашей истории, к таким социальным явлениям, как крестьянское восстание, революция или гражданская война. И как тут не вспом¬нить, что само понятие «революция» долгое время было одной из «священных коров» догматической идеологии и не подлежало подлинному диалектическому толкованию. Мы лишь теперь стали признавать, что революции — это вовсе не красочный праздник эксплуатируемых и угнетенных масс, что они несут не только великие проявления героизма, но и великие трагедии, что знамени¬тые революционеры — не ходячие совокупности раз и навсегда отмеренных добродетелей, а люди, остающиеся людьми и в силе, и в слабости. Оперируя

 
vasekledokДата: Вторник, 27.10.2009, 08:58 | Сообщение # 5
Генералиссимус
Группа: Всемогущий АДМИН
Сообщений: 211
Репутация: 1
Статус: Offline
понятием «революция», мы полагали, что именно оно характеризует самые радикальные преобразования, закрывая глаза на то, что порой революции больше низвергают, чем создают. Безусловно, к народным движениям более ранних эпох это относится в еще большей степени. По мнению Н. И. Павленко, крестьянские войны не могут быть предметом гордости, так как они несут на себе печать средневековья и являются едва ли не самым убедительным доказательством отсталости России ^. Высказанная точка зрения нашла и сторонников, и оппонентов, и дискуссия по этому вопросу в ближайшее время, по-видимому, пока не пойдет на убыль. Но, думается, здесь в оценке крестьянских войн вообще не на том нужно делать акцент. Важнее прежде всего подчеркнуть другое: что они как разновидность войн гражданских — это трагические страницы нашей истории. Тут нечем востор¬гаться и гордиться, ибо разве не прав известный философ А. Ципко в своих горестных раздумьях о том, что противоестественно гордиться количеством пролитой собственным народом крови "? Так что пафосный запев крестьян¬ских войн, мягко говоря, представляется неуместным. Это, конечно, не означает, что все народные движения превратятся теперь в позорные страницы нашей истории. Нет, в зеркале времени они проступят 1 такими, какими были в действительности: со всеми их противоречиями, привле¬кательными и отталкивающими сторонами, с подлинными, неотфильтрован¬ными историческими реалиями. Но вернемся в связи с крестьянскими войнами к теме «история и нравст¬венность». Пока тон тут задает публицистика. Однако некоторые шаги в этом направлении уже сделаны и историками. Так, год назад в Институте истории СССР АН СССР состоялась встреча за «круглым столом», в ходе которой отмечалась и настоятельная необходимость нравственной переоценки крестьян¬ских движений. Принявший участие в оживленном обмене мнений В. И. Бу-ганов, в частности, сказал: «Разин, Пугачев и их сподвижники... допускали поступки явно безнравственные. И все это нужно помнить и говорить об этом откровенно и правдиво» ^. Публицист Л. Сараскина в своем эмоциальном выступлении, взывая как к последней инстанции к известному сочинению Н. И. Костомарова, заявила: «То, что я знаю о Разине, который пришел людям дать волю, находится за пределами нравственности. Мы никак не можем рас¬статься с героизацией нашей истории, мы героизируем ее всеми средствами. Есть у нас улицы Камо, Степана Разина. Я не думаю, что их нужно переиме¬новывать, но мы должны отдавать себе отчет в том, что национальный герой— это не тот, кто больше других крови пролил, не разбойник, не смутьян, не бан¬дит...» "". Конечно, упрощения, даже и допущенные в полемическом запале, всегда вредны. Тем более, когда это касается такой сложной и неоднозначной лич¬ности, как Разин. Ведь он — неотторжимая часть нашей истории, неизглади¬мая историческая память народа. И мазать знаменитого русского бунтаря черной краской сегодня — то же самое, что безудержно идеализировать его вчера. Дальнейшее изучение народных движений предполагает обширный фронт работ. Помимо вопросов, о которых шла речь выше, предстоит, например, осмыслить и исследовать глубокое своеобразие крестьянских войн в России, исходя из уникальности, неповторимости отечественной истории, провести ана¬лиз всех сосуществовавших на занятой восставшими территории общественных укладов и их взаимодействия, предметно выяснить влияние на ход событий географического фактора и т. п. Отсутствуют пока сквозные монографические исследования крестьянских войн обобщающего сравнительно-исторического характера, до сих пор нет достаточно полной, обстоятельной работы о Разин-ском восстании, и это уже отмечалось в литературе^. Подводя итоги, хотелось бы подчеркнуть, что наличие в советской историо¬графии устоявшихся точек зрения на крестьянские войны не исключает поста¬новки ряда спорных вопросов, и это не должно смущать. Главное, чтобы за разными подходами сохранились различные альтернативные варианты, отра¬жающие живую историю, показывающие крестьянские войны как подвижные, подверженные изменениям явления. И, наконец, очень важным для формулирования научных позиций является отказ от унитарного мышления, от наивной веры в то, что возможна выра¬ботка какой-то единой трактовки крестьянских войн, которая, утвердившись в научной литературе, проводилась бы как единственно верная.

Примечания ' Наиболее полную библиографию по истории крестьянских движений в России XVII— XVIII вв., опубликованную за период с 1917 по 1973 г., см.: Указатель советской литературы за 1917—1952 гг. Ч. 1—2. М„ 1956—1958: Крестьянские войны в России XVII—XVIII веков: проблемы, поиски, решения / Отв. ред. Л. В. Черепнин. М., 1974. С. 400—444; Предводители крестьянских войн в России XVII—XVIII вв.: Страницы биографий: Рек. указ. лит-ры / Науч. ред. В. И. Буганов. М„ 1979. С. 53—55. И без того обширная библиография крестьянских восстаний существенно пополнилась за период с середины 70-х по 80-е гг. См., напр: Белявский М. Т. Крестьянская война 1773— 1775 гг. и ее особенности // Вестник МГУ. Сер. истор. 1974. № 4. С. 64—77; К орецкий В. И. Формирование крепостного права и первая крестьянская война в России. М., 1975; Б у га-нов В. И. Крестьянские войны в России XVII—XVIII вв. М., 1976; Ми лов Л. В, Классовая борьба крепостного крестьянства в России XVII—XVIII вв. // Вопросы истории. 1981. № 3. С. 34— 52; Рындзюнский П. Г. Идейная сторона крестьянских движений 1770—1850 годов и ме¬тоды ее изучения //Вопросы истории. 1983. № 4. С. 4—16 и др. ' См,: Смирнов И. И., Маньков А. Г., Подъяпольская Е. П., Мавро-дин В. В. Крестьянские войны в России XVII—XVIII вв. М.; Л., 1966; Крестьянские войны в России XVII—XVIII веков: проблемы, поиски, решения. М., 1974. " Один из последних обзоров советской литературы о крестьянских войнах в России сделан Е. И. Индовой и А. А. Преображенским. См.: Индова Е. И., Преображенский А. А. Итоги и задачи изучения классовой борьбы российского крестьянства в период позднего феода¬лизма // Проблемы социально-экономической истории феодальной России. М., 1984. С. 210—224. Однако работы, вышедшие позднее 70-х гг. авторы в своей статье, к сожалению, не рассматри¬вают. * См: Феноменов М. Я. Разинщина и пугачевщина. М„ 1923; Томсинский С. Г. Крестьянские движения в феодально-крепостной России. М., 1932; Совещание по истории крестьян¬ских войн (конспективный отчет) //Исторический сборник. 1934, № 1. ^ Ср.: Переход от феодализма к капитализму в России: Материалы всесоюзной дискуссии / Отв. ред. Н. И.Павленко, М„ 1969. С. 156—158, 408—409 и др.; Мавродин В. В. Советская историография крестьянских войн в России // Советская историография классовой борьбы и революционного движения в России. Ч. 1. Л., 1967. С. 76; Индова Е. И., Преображен¬ский А. А. Указ. соч. С. 216. ° См,: Скрынников Р. Г. Спорные проблемы восстания Болотникова // История СССР. 1989. № 5. С. 92—110. ' См.: Павленко Н. И. К вопросу о роли донского казачества в крестьянских войнах // Социально-экономическое развитие России: Сб. статей к 100-летию со дня рождения Н. М. Дру¬жинина / Отв. ред. акад. С. Л. Тихвинский. М., 1986. С. 62—75. * См.: Историческая наука и школьное историческое образование: «Круглый стол» редакции журнала «Преподавание истории в школе» 28 марта 1990 г. (стенографический отчет) // Пре¬подавание истории в школе. 1990 № 4. С. 25. " См.: Цвибак М. М. Историческая теория Маркса и Энгельса и крепостничество «вто¬рого издания» в Восточной Европе // Карл Маркс и проблемы истории докапиталистических формаций // Известия ГАИМК. Вып. 90. М.; Л., 1934. С. 467—469, 502—503 и др. '" См.: Сокольский М. Неверная память. Герои и антигерои России: Историко-полеми-ческое эссе. М., 1990. С. 220—351. " Черепнин Л. В. Некоторые вопросы истории докапиталистических формаций в Рос¬сии // Коммунист. 1975. № 1. С. 70. " См.: Каменский А. Б. Российское дворянство в 1767 году (К проблеме консолидации) // История СССР. 1990. № 1. С. 58—77. " См., напр.: Народы Азии и Африки. 1987. № 3. С. 78—90; № 4. С. 93—109; № 5. C. 51— 62; № 6. C. 72—85; 1988. № 2. C. 55—66, 132—136; № 3. C. 65—75; № 4. C. 66—76. " См., напр.: Буганов В. И., Преображенский А. А.,Тихонов Ю. А. Эво¬люция феодализма в России. М., 1980. '" Ср.: Индова Е. И„ Преображенский А. А. Указ. соч. С. 215, 217; Рынд¬зюнский П. Г. Идейная сторона крестьянских движений 1770—1850 годов и методы ее изу¬чения // Вопросы истории. 1985. № 5. С. 4—16. '°См.:Пантин И. К.,Плимак Е. Г.,Хорос В. Г. Революционная традиция в Рос¬сии: 1783—1883 гг. М„ 1986. С. 40. " См. там же. " См.: Ковальченко И. Д„ Сахаров А. М. Итоги и задачи изучения аграрной истории России в современной советской историографии // Сельское хозяйство и крестьянство СССР в современной советской историографии. Кишинев, 1977; Рындзюнский. П. Г., Р а х-матуллин М. А. Некоторые итоги изучения Крестьянской войны 1773—1775 гг.//История СССР. 1972. №2; Белявский М. Т. Крестьянская война 1773—1775 гг. и ее особенности; его же. Некоторые итоги изучения идеологии участников Крестьянской войны 1773—1775 гг. в Рос¬сии//Вестник МГУ. Сер. истор. 1978. № 3; Милов Л. В. Классовая борьба крепостного крестьянства России в XVII—XVIII вв.//Вопросы истории. 1981. № 3. ^ См.: напр.: Поршнев Б. Ф. Феодализм и народные массы. М., 1964; Рындзюн¬ский П. Г., Р ахматулли н М. А. Указ. соч.; Переход от феодализма к капитализму в Рос¬сии: Материалы всесоюзной дискуссии; Милов Л. В. Указ. соч. и др. '" См.: Я ноль 3. К. Феномен стихийности и повстанческая организация массовых дви¬жений феодального крестьянства России // История СССР. 1982. № 5. С. 88—101. " Ьи.: История крестьянства в Европе. Эпоха феодализма. В 3-х т.: Т. 2. М., 1986. С. 577. "' См.: Назаров В. Д., Р ахматулли н М. А. Факторы и формы совместной борьбы народов России в Крестьянской войне под предводительством Е. И. Пугачева (К постановке проб¬лемы) //Народы в Крестьянской войне 1773—1775. Уфа, 1977. С. 47. См., напр.: Покровский .Н. Н.. Антифеодальный протест урало-сибирских крестьян-старообрядцев в XVIII в. Новосибирск, 1974; Клибанов А. И. Народная социальная утопия в России: Период феодализма. М., 1977; Рындзюнский П. Г. Идейная сторона крестьянских движений 1770—1850 годов и методы ее изучения//Вопросы истории. 1983. №5; Румянце¬ва B.C. Народное антицерковное движение в России в XVII веке. М„ 1986. 144 " См.: Румянцева В. С. Указ. соч. С. 188—198 и др. "Ленин В. И. ПСС. Т. 16. С. 40. ^ См.: Павленко Н. И. Не превращать историю в арифметику.—«Круглый стол»: Историческая наука в условиях перестройки // Вопросы истории. 1988. № 3. С. 20. -" См.: Ципко А. Истоки сталинизма // Наука и жизнь. 1988. № 12. С. 42—43. "* См.: Отечественная история в современной публицистике: Встреча за «круглым столом» // История СССР. 1990. № 1. С. 187. ^ См. там же. '" См., напр.: Р ы ндзюнский П. Г., Рахматулл ин М. А. Указ. соч. С. 75, 87, 88; Буганов В. И. Итоги и задачи изучения крестьянских войн в России // Народы в Крестьян¬ской войне 1773—1775. Уфа, 1977. С. 13—16; И ндов а Е. И., Преображенский А. А. Указ. соч. С. 218.


 
Форум » КНИГИ, ПРЕЗЕНТАЦИИ И СТАТЬИ В ПОМОЩЬ СТУДЕНТАМ » ИСТОРИЯ РУСИ И РОССИИ » В.М.Соловьев "Актуальные вопросы изучения народных движений" ((Полемические заметки о крестьянских войнах в России))
  • Страница 1 из 1
  • 1
Поиск: